Дискуссия и познание истины

Существует старая поговорка о том, что «в споре рождается истина». Впрочем, многие на своем личном опыте, и при том не всегда приятном, убеждались, что это далеко не обязательно так. Зависеть это будет на практике, прежде всего, от того, какие цели ставят перед собой участники дискуссии. Сами же эти цели в огромной степени будут формулироваться и зависеть от того, как сочетаются в собеседниках уверенность и сомнения в затрагиваемых ими вопросах. Но чтобы лучше в этом разобраться и ответить себе на вопрос: «Насколько ведение дискуссий помогает в прояснении истины?», рассмотрим сначала, какую роль уверенность и сомнения играют в процессе познания чего-либо как таковом.

Количество знаний и уверенность в них

Людям часто свойственно противопоставлять знание и веру — так будто знание является чем-то «доказанным», а вера — чем-то безосновательным или, по меньшей мере, ничем не доказанным. Впрочем, очевидно, что решаться этот вопрос в каждой конкретной ситуации будет в зависимости от того, что мы соглашаемся принимать как доказательство.

Более того, строгие и окончательные доказательства существуют лишь в закрытых системах с заранее оговоренными законами — например, в математике или формальной логике. В реальном же мире мы не знаем всех законов и всех факторов, которые могут влиять на любой процесс или ситуацию. В нем «доказать» теорию значит сделать ее более убедительной, чем альтернативные теории.

Таким образом, любые доказательства, касающиеся не искусственных закрытых систем, а реального мира, всегда будут носить вероятностный характер. Если один и тот же факт можно объяснить с помощью двух различных интерпретаций, мы последуем за той из них, которая с большей вероятностью покажется нам истинной (т. е. соответствующей реальности). Однако, если в дальнейшем появятся новые аргументы, они смогут склонить чашу весов в пользу второй, ранее отвергавшейся интерпретации. Так в истории науки, например, некоторые теории отвергались после долгого периода их господства в среде ученых, а затем сменялись другими.

Получается, затрагивая какое-либо знание, мы всегда вправе говорить о большей или меньшей степени нашей уверенности в нем. Ни одно знание не обладает абсолютной истинностью, однако, если оно все же принимается нами, значит, по-видимому, вызывает достаточно уверенности — во всяком случае больше, чем альтернативные точки зрения. К примеру, я могу усомниться в том, что Земля имеет шарообразную форму. Однако такая ее форма логичнее объяснила бы длинный список наблюдений и феноменов — начиная с видимого вращения неба над головой и заканчивая погодными циклами, опытом путешественников, снимками Земли из космоса и т. д. — чем, допустим, теория плоской Земли.

Человеку свойственно структурировать свое сознание так, чтобы наиболее центральное место в нем занимали те знания, в которых он больше уверен, а ближе к периферии располагались более сомнительные. В жизни ему приходится делать выбор и действовать, опираясь при этом на те или иные свои представления о реальности. Конечно, ему было бы крайне неприятно совершить действие в ожидании некоего результата, а затем обнаружить, что знание, которым он при этом руководствовался, оказалось ошибочным и, соответственно, результат будет совершенно иным. Поэтому он действует, опираясь на те из своих знаний, которые считает наиболее точными, надежными, проверенными. Проще говоря, чем выше его оценка некоторых знаний как истинных (что равносильно высокой степени уверенности в них), тем больше он будет руководствоваться ими на практике — они-то и составят ядро его личности.

Таким образом, говоря о чьих-либо знаниях, мы всегда должны иметь в виду два параметра: количество знаний и степень уверенности в них. Количество равнозначно объему усвоенной и сохраненной в памяти информации. Но ценность этой информации напрямую связана и зависит от второго параметра — уверенности. Просто сказать о ком-то, что этот человек «много знает» — значит не сказать практически ничего, если мы не понимаем, на чем держится его уверенность в собственных знаниях (и, соответственно, на что мы возлагаем свою уверенность, если перенимаем его знания).

Проиллюстрируем это наглядным примером. Я прочитал интересную книгу и запомнил то, что в ней написано. Увеличились ли мои знания? То, о чем можно с уверенностью сказать, — так это то, что теперь я знаю, что данный автор так написал. Если его книга была посвящена физике, или политике, или философии — я теперь знаю его мнение по вопросам физики, политики или философии. Но принимаю ли я его мнение? Стало ли мое мнение соответствовать его мнению после того, как я о нем прочитал?

Если автор написал в своей книге: «Сила тяготения прямо пропорциональна произведению масс и обратно пропорциональна квадрату расстояния между ними» (так формулируется закон всемирного тяготения), а я это прочитал, то что собственно я теперь знаю? Я узнал что-то о силе тяготения или о мнении автора книги? На этот вопрос следует ответить так: я точно узнал кое-что о мнении автора книги и, если я приму его мнение, то буду считать, что узнал кое-что и о силе тяготения. А вот приму ли я написанное — будет зависеть от аргументации, то есть от оснований, которые он мне дал для принятия написанного.

Обычно, когда говорят, что некий человек «прочитал много книг» и поэтому он «много знает», совершенно игнорируется этот второй параметр — откуда берется и на чем базируется его уверенность. Если человек просто принимает чужое мнение за истину, это говорит скорее о его легковерии и некритичности, чем о больших познаниях. На практике каждый, кто проделал длинный путь к знанию, встречая попутно разные мнения, утверждения, описания — иногда принимал их, а иногда отбрасывал, иногда убеждался позже в чем-то, что не мог до конца принять ранее, или разочаровывался в том, что слишком поспешно принял на веру. Такой искатель вырабатывает у себя систему критериев, на основании которой оценивает любую новую информацию и решает, насколько полно ее принимать.

Сомнение необходимо в движении к знанию

Убедившись, что вопрос о познании чего-либо, напрямую связан с уверенностью и сомнением, мы вправе спросить себя, какую роль эти две способности — доверять и сомневаться — играют в нашем поиске истины. Очевидно, без уверенности в чем-либо невозможно никуда продвигаться. Любое знание строится из последовательности утверждений, каждое из которых имеет ценность и значение лишь в меру того, насколько уверенно принимается. Если для дальнейшего познания нужны конкретные практические шаги, они могут быть совершены, опять же, лишь на основании некоторой уверенности (пускай даже и далеко не абсолютной) в их целесообразности, что, в свою очередь, базируется на уверенности в уже обретенных знаниях. Вся эта сторона вопроса кажется вполне ясной. Гораздо важнее подчеркнуть ценность сомнений.

Сомнения есть по сути ни что иное как допущение «что-то может быть иначе». Это допущение того, что я что-то представляю неправильно. Если я это допускаю, у меня возникает основание рассмотреть другие варианты и постараться увидеть в них истину, которой ранее я не видел. В ситуации же отсутствия сомнений другие варианты (кроме того, которого я придерживаюсь) просто не рассматриваются. Следовательно, если в них и содержалось нечто ценное, оно будет неизбежно упущено.

Таким образом, человек, который никогда не сомневается в своих идеях, оказывается закупорен в них, наглухо закрыт в своем текущем понимании, которое он не будет способен расширить или углубить. Фактически вместе с исчезновением любых сомнений исчезает и возможность дальше двигаться к раскрытию истины. Это подчеркивает, что для тех, кто не желает останавливаться на частичных и ограниченных представлениях, важно уметь разумно сомневаться, то есть допускать истину в других мнениях, отличных от собственного.

Цели ведения дискуссии

Говоря о целях, ради которых люди вовлекаются в споры и дискуссии, можно обобщить: обычно цель связана с раскрытием истины (кроме как в случаях намеренной попытки кого-либо обмануть). Однако как это будет отражено на пратике и как повлияет на характер диалога, — целиком будет зависеть от сказанного ранее об уверенности и сомнениях.

Если участник каких-либо дебатов совершенно уверен в своей правоте и не допускает сомнений, он, очевидно, и будет считать собственное мнение истиной. Тогда он сосредоточится исключительно на доказывании своей правоты любой ценой и опровержении мнений своих оппонентов. Если же у него присутствуют сомнения, — раскрытием истины станет уже не доказывание своей правоты, а честная попытка разобраться, как все обстоит на самом деле.

Таким образом, на практике характер дискуссии будет напрямую зависеть от того, допускают ли ее участники, что могут оказаться неправы. Обычно способность сомневаться в собственной правоте — признак более зрелого мышления. Изначально всем приятно чувствовать себя знающими и правыми и автоматически относить к категории заблуждающихся тех, кто с ними не согласен. Способность допускать свою неправоту зачастую приходит в результате опыта, когда человеку приходилось самому со временем переосмыслять нечто такое, в чем ранее он был полностью уверен. Однако рассмотренная выше логика может подтолкнуть даже не очень зрелого собеседника к тому, чтобы оценить полезную роль сомнений: если благодаря им он становится более открыт к новым знаниям, он может решить обрести и сохранять эту открытость, даже если никакой болезненный опыт прошлого не вынуждает его к этому.

Чтобы обсуждение какого-либо вопроса было наиболее продуктивным, следует прояснить его цель в самом начале. К примеру, вы не знаете, нацелен ли ваш собеседник на честный поиск истины или же он будет пытаться любой ценой убедить вас в своей правоте. В зависимости от ответа на этот вопрос, вы решите, участвовать или нет в общении с ним. Наилучший способ — задать ему эти вопросы напрямую:

- Скажи, ты допускаешь, что истина может отличаться от твоего мнения?

- Рассчитываешь ли ты, что мнение твоих собеседников поможет тебе уточнить или скорректировать собственное понимание?

- Какие аргументы могли бы заставить тебя изменить свою позицию?

- Какие различные варианты в обсуждаемом ты допускаешь как возможные?

Задавая эти и другие подобные им вопросы уже в начале диалога, мы можем быстро выяснить, насколько наш собеседник видит этот диалог как взаимный процесс. Это помогает скорректировать ожидания обеих сторон в диалоге друг от друга.

Обычно этот этап предварительного выяснения цели и настройки своих ожиданий пропускается, когда люди неожиданно оказываются посреди обсуждения. К примеру, не имея цели ничего и ни с кем обсуждать, они внезапно слышат чужое высказывание, на которое просто не могут не отреагировать. Очевидно, что подобные ситуации легко становятся ловушкой для неопытных, так как в таком диалоге сторона, вовлеченная в него вынужденно, без своего прямого волеизъявления, изначально оказывается в слабой позиции.

Стоит также отметить, что взаимный интерес сохраняется в диалоге именно тогда, когда каждая сторона теоретически допускает как свою правоту в чем-либо, так и свою ошибочность. Ведь если я не допускаю, что могу оказаться неправ, — значит я фактически посылаю своему собеседнику четкий сигнал о том, что нет смысла даже пытаться в чем-либо меня переубедить. Так, становясь в позицию Знающего, я автоматически меняю правила диалога со мной, оставляя рядом только тех, кто готов принимать мои знания. Из диалога равных это превращается в диалог учителя с учеником, или лидера с последователем. Тот, кто готов был бы общаться со мной на равных, просто не захочет оставаться рядом и первым меня покинет.

Обычно проблема такой позиции в том, что она не просто не помогает найти у себя ошибки и исправить их, но и еще больше их закрепляет. Действительно, если я подпускаю к себе лишь тех, кто и так готов верить в мою правоту, эти люди лишь еще больше убедят в ней меня самого. С другой стороны, те, кто мог бы открыть мне глаза на что-то, чего сам я ранее не увидел, станут избегать меня и, следовательно, открытия глаз не случится.

Все это помогает ответить на поставленный в начале статьи вопрос: «Рождается ли в споре истина?» После сказанного очевидно, что для того, чтобы она могла в нем родиться, необходимы определенные условия. Главным из них будет готовность участников дискуссии умно сомневаться, то есть допускать неверность своей позиции. Чем в большем числе вопросов они готовы это допускать, тем шире тот круг, в котором может открыться истина. На практике это будет выражаться в их открытости к тому, чтобы слышать критику своей позиции и разбираться в ней.

Для чего идти на дискуссию?

Теперь можно ответить с практической точки зрения, есть ли смысл человеку, заинтересованному в познании, стремиться к дискуссиям и участвовать в них. С учетом сказанного ранее резонно утверждать, что дискуссия может быть ценным инструментом, если помогает что-либо прояснять, а это, как было отмечено, происходит лишь когда участвующие в ней допускают свою неправоту.

Но если каждый участник предполагает, что может оказаться не прав, как ему вообще вести себя в дискуссии с другими? Будет ли он отстаивать какую-либо позицию, аргументировать ее, убеждать в ней других? Ответ состоит в том, что делать это он будет, однако не для того, чтобы его оппоненты неизбежно с ним согласились, а для проверки собственной позиции на прочность.

Ему будет важно самому обнаружить сильные и слабые стороны своей позиции. Если он изучает какие-либо знания сам, в одиночку, такой возможности у него нет. Он легко может поддаться определенной предвзятости и со временем еще больше убедить себя в ошибочных идеях.

Как правило, испытать на прочность что-либо можно, только если подвергнуть это сопротивлению. Так же, как нам захотелось бы ударить по камню, чтобы убедиться, что он не сломается и не раскрошится от удара, — так мы готовы подвергать ударам и собственные суждения, теории и выводы. Человек, желающий убедиться в том, насколько они надежны, будет рад встретить достаточно сильного оппонента, способного во всеоружии «напасть» на его убеждения.

Когда я сталкиваюсь с аргументами человека, который со мной не согласен, я могу обнаружить, что либо имею на них достойный ответ (и это докажет, что моя позиция сильна), либо что такого ответа нет. Зачастую выяснить, насколько мой ответ действительно отражает аргумент собеседника, можно только если продолжать развивать мысль и испытывать сам этот аргумент на прочность. На практике это порождает сложную архитектуру дискуссий, в рамках которой все высказываемые позиции проходят испытание и обнажают свои сильные и слабые стороны.

Очевидно, что раскрытие этих сторон и есть первый и главный итог для самих участников. Произойдет ли при этом какое-либо «переубеждение» — зависит от того, насколько участник, оказавшийся в более слабой позиции, сам будет в этом заинтересован. Если цель дискуссии — познание истины, кажется вполне очевидным, что любое давление на ее участников с целью заставить их изменить свою позицию, станет контрпродуктивным. Тогда сопротивление любой идее может возникнуть не от того, что идея ложна, а от того, что ее навязывают. В результате тот, кто давил и навязывал, получит противоположное тому, на что рассчитывал, — никто не захочет встать на его позицию.

Поэтому разумнее ограничиться констатацией сильных и слабых сторон: отметить, какие аргументы каждого из участников действительно несут в себе доказательную силу, а какие были успешно отражены. Что с этим делать дальше — корректировать ли участникам свои позиции в свете того, что открылось в их диалоге, или оставать на прежнем месте — пусть они решают сами.